Сладкий сон. Неизвестный художник начала ХХ века

Эрос с женщиной, как полагал Клюев, лишен сакрального смысла, он предпочитает мужскую дружбу. Вот одно из его наставлений: "Нельзя, сидя верхом на бабе, говорить о тайне, о том, что можно, и то приблизительно-символично, рассказать музыкой, поэзией - живописью или скульптурой. Только языком искусства - купленного подвигом, можно пояснить кое-что из тайны полай ангела в дружбе. И чем глубже будет женщина внедряться и входить в тебя, тем обыденнее и, так сказать, популярнее будут твои мысли и поступки". Поэт насыщал свою интимную жизнь мистическим смыслом. Принадлежавший невидимой Церкви, он искал в избранниках учеников и последователей. Свою любовь он, очевидно, воспринимал как высокого смысла метафору. Так, хворь немолодого Клюева, по предположению врача, проистекала от "половой неудовлетворенности", доктор посылал его "к бабе", но он саркастически заметил в письме к А. Яр-Кравченко: "... я уж лучше поставлю себе пиявки - пусть сосут мою грешную кровь". Уже в стихотворениях сборника Клюева 1913 года "Лесные были" В. Ходасевич увидел "эротику, довольно крепкую". Эротика - это слишком незатейливо для Клюева. Эрос, "и довольно крепкий" - это его уровень.

Отрок - частый образ лирики Клюева.

"Есть в троках хмель винограда, / Брак солнца с надгубным пушком", - пишет Клюев; его суженый - "отрок Востока", а "У русского мальца на губе / Китайское солнце горит" ("Осенние сумерки - шуба...", 1916 или 1918). О перевозчике Луке сказано: "Молод я и телом зноен, / Бел, как пена на реке" ("Темной ночью сердцу больно...", 1907). "Отрочьи губы" и "юноши пятка" ценнее для лирического героя, чем новая, заводская Россия ("Братья, мы забыли подснежник...", 1919). Эрос в лирике Клюева имеет свой запах; юноша, например, источает запахи имбиря и мяты ("Запах имбиря и мяты...", 1921). В невероятных сюжетах переданы эротическая привлекательность отрока и желания лирического героя. Например, в одном из стихотворений "Спаса" лирический герой представал льном, из которого сошьют порты "мальцу Ерёме":

В юношах Клюев примечал пригожесть. Он писал В.С.Миролюбову о том, что молодой новокрестьянский поэт А. Ширяевец "молоденький и собой пригожий". Он поэтизировал портретные черты отроков. Например, зубы сравниваются с берестой ("Погорельщина"). Е.И.Маркова обратила внимание на приоритетность такого портретного элемента, как кудри молодого человека, что справедливо соотносится ею с фольклорной традицией и ассоциируется с силой, здоровьем. В портретах отроков проявилась и поэтика "Песни Песней". Это и обращение к избраннику "возлюбленный", и уподобление чувств меду ("Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста"); сравнения избранников с лосенком, касаткой, ласточкой в лирике Клюева соотносимы с библейскими образами вроде "Друг мой похож на серну или молодого оленя" (2:9) или с использованным Есениным в "Ключах Марии" тропом "Волосы твои - как стадо коз, сходящих с Галаада" (6:6). Поэт видел в избраннике и брата, и жениха, но и в "Песни Песней" Соломон обращался к возлюбленной: "Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста!".

В Первом послании апостола Петра среди похотей указано мужеложество, однако там же сказано: "Более же всего имейте усердную любовь друг ко другу, потому что любовь покрывает множество грехов" (4:8). Покрывает, может искупить... Это же слово - в Первом соборном послании апостола Павла к Коринфянам: любовь "все покрывает"(13:7). Похоже, Клюев, поэтизируя любовь, придавая эросу силу духовного братства, превозмогая ту самую эротику, о которой обмолвился Ходасевич, стремился к спасению души, к прощению греха. Вообще в его отношениях с людьми первостепенным было состояние души. Например, его интересует мнение М. Кузмина о сборнике "Сосен перезвон", он кланялся ему "низко", а также кланялся и Юркуну - "юноше, который при нем" и которому Клюев позже подарил автограф своего стихотворения "На темном ельнике стволы берез...", надписав: "С просьбой вспоминать меня кой-когда оставляю это стихот(ворение) Юрию Юркуну - юноше, для которого есть место в красном углу души моей, - мед стоялый и слово рублевое. Н. Клюев. Июнь-1916г."

В избранниках Клюев старался различить небесные черты. Как писал Карсавин в "Noctes Petropolitanae", земная любовь подводит к Божественной тайне, к триипостасному единству Божества. Он избранников своих ваял, а потом предъявлял к ним ангельский счет, они должны были соответствовать его идеалу, потому и ирония П.Васильева о земных слабостях очередного ангела была невыносима: "... вот, мол, твой ангел-то! Был пьянее всех и ночевал - где? не скажу ...".

В интимных отношениях, полагал Клюев, "небесное клубится над дольним, земным". Он писал о незначимости пола в любви. Яр-Кравченко он высказал свои мысли о единстве пола и духа, о синтезе эроса и творчества, об эстетической рафинированности интимных чувств: "Неотразимым доказательством того, что ангельская сторона твоего существа всегда заслоняла пол, - являются мои стихи, - пролитые к ногам твоим. Оглянись на них - много ли там пола? Только женское коварство как раз и черпает из мутных волн голого пола и свинской патологии противоположное и обратное понимание ".

Нельзя не заметить клюевского учительства в отношениях с избранниками. Он привлекал к себе не красотой. Не Парис. Клюев поражал современников артистизмом. Всему, что окружало его, он придавал нездешний колорит. На вечере у Е.Замятина он удивил прозаика Г. Гребенщикова: "Монолитный старовер Клюев... Его моржовые усы полузакрывали широко открытый рот, он закрывал глаза, и голос его чеканил удивительный узор из образов и слов северного эпоса. Это был баян, сказитель, слепой калика перехожий". В воспоминаниях М.Нестерова переданы впечатления от выступления Клюева во время войны на Ордынке на вечере у великой княгини: "Все, что сказывал Клюев, соответствовало времени, тогдашним настроениям, говорилось им умело, с большой выразительностью". По-видимому, и избранников Клюев впечатлял артистизмом, интеллектом, осознанием своей нездешности. В "Песни о великой матери" указано: Есенин звал Клюева учителем светлым. Выше, отмечая некоторый нарциссизм поэта, мы обмолвились: Фрейд видел в нарциссизме природу гомосексуального влечения. Также он полагал, что гомосексуалисты "... видят сексуальный объект в самих себе; они исходят из нарциссической установки и ищут похожих на себя молодых людей, которых они могли бы любить так же, как мать любила их". В своих избранниках Клюев предпочитал видеть свое ago, но его нарциссизм не суть эгоцентризм, он обогащен и материнским началом, комплексом заботы, наставничества, потребностью помолиться, подобно лирическому герою лермонтовской "Молитвы", не о своем спасении, а о молодости светлой и мире упования для дорогого человека.